Пятнистая пена зарослей, лиловый туман и чeрная гладь мутного озера над затопленной деревней. Еле слышное гулкое эхо от ухнувшего в пропасть камня. Этот дикий таинственный Лес обнесeн запретами, как колючим забором. Он манит своей инаковостью, но в него не попасть простому человеку без специального пропуска.
Такие выдают в дремучих дебрях пыльного Управления, где кефир закусывают солеными огурцами, где разыгрывают одну и ту же партию шахмат, где знают наизусть все ошибки вычислительных машин и послушно фиксируют их на лежалой бумаге. Там повторяют вымученные истины, провозглашенные неизвестно когда и кем, поверяют алгеброй мир русалок, бродячих деревьев и горячих болот, и ползут как улитки, тихо-тихо, в предопределенное картонное будущее, зачищенное от воздуха свободы и от здравого смысла.
Перец стремится в Лес, где никогда не был. Кандид – из Леса, где волей судьбы застрял. Как резные фигурки, чьей-то могущественной рукой ведомые по клеточкам системы, они бродят в этих странно звучащих мирах и каждый из них надеется, что выход есть, и он обязательно найдется где-то там, у подножия высокого обрыва или на вершине белых скал…
История пишется на наших глазах, и фантастические миры Стругацких рождаются из подручных средств вроде стеклянной банки, смятой простыни, печатной машинки да нескольких спичек. Снятые макропланами эти бытовые предметы оживают и становятся почти осязаемой материей спектакля.